Степанов Борис Юрьевич (aviator_bob) wrote,
Степанов Борис Юрьевич
aviator_bob

Categories:

Краткое упоминание о Порфирии Вяткине

Рассказ Владимира Федоровича Погрешаева

(племянника Троепольского)

Я сын Зои Николаевны, сестры Гавриила Николаевича. Зоя была замужем за летчиком. Он работал инструктором.

В детстве первый дом, который я помню, – это по тем временам очень известный дом, Сенная, 6 в Борисоглебске. Трехэтажный, большущий кирпичный дом. Его называли Дом авиаторов, потому что жили там из летной школы. А напротив дома был детский сад, в котором я провел свое детство. Мы там прожили пять лет – с 1929-го по конец 1933-го.

Про церковные дела деда ничего не знаю. Деда, кажется, забрали в начале 1931-го года, причем это я узнал буквально недавно. До войны то, что дед был репрессирован, я не знал. Хотя до войны мне все-таки было четырнадцать лет.

То, что вели дело в НКВД в Борисоглебске, это было вне моих знаний. Что со следователем, который вел дело деда, что-то случилось, я тоже не знал. Мама про это дело никаких разговоров не вела. И отец избегал таких разговоров. Он был партийный к тому же. А по тем временам связь с каким-нибудь врагом народа не приветствовалась.

Мой отец в 1923-ем году уехал поступать в летное училище из Борисоглебска. Он поехал не один. У меня в Москве есть записи, которые я делал, когда отец уже болел, он любил рассказывать про те времена. Я стенографировал его рассказы. Есть тетрадки – рассказы отца про жизнь, когда он был крестьянином.

Село Гольское (Новогольское) своеобразное. Там своеобразный говор был. И мой отец коренной житель Гольского. Гавриил Николаевич имеет отношение к Гольскому косвенное. Григорий Романович Ширма открыл школу в Новогольском. Там учились новогольские. И из Спасовки (Новоспасовки) приехало несколько человек, в том числе и Гавриил Николаевич. До этого он учился в Новохопёрской гимназии. Все пришли сюда, и связь пошла с этого момента. В школе Ширмы мой отец и Гавриил Николаевич стали лучшими друзьями. Если бы они не были друзьями, то и Зоя не была бы моей матерью.

Отец мой, как мне говорили потом его друзья, в Новогольском был неким лидером. Лидерство, наверное, пошло от того, что его отец Арсений Романович тоже среди мужиков был лидером. Даже его посылали к Столыпину. Он к нему ездил. Это было в 1907-ом году. К Столыпину самому приезжали, чтобы отменить столыпинскую реформу здесь, в уезде. И Столыпин после его приезда отменил. Столыпинской реформы у нас не было. А застрелили Столыпина уже позже. Против реформы были потому, что земли не хватало, земельный голод был. Очень мало земли приходилось на душу населения. Все крестьянство было очень бедным, мало земли. Полторы десятины в поле на душу. Вообще прожить невозможно. Перенаселенность была.

Гавриил задружил с моим отцом в школе. Им по пятнадцать лет. Ширма преподавал литературу, русский язык. Он был хорошим, как теперь говорят, классным руководителем, руководителем школы. Ставили много драматических постановок. Я видел Ширму. Он 1892-го года рождения, старше моих родителей.

Отец приехал поступать в летную школу в Москву. Они поступали по блату. В Новогольском был барин, но он был либеральный. Крепостного права там не было никогда. Барин по фамилии Якубович. И у него был сын Сергей Алексеевич. По образованию штурман дальнего плавания. В Борисоглебской школе преподавал навигацию. У Сергея Алексеевича был свояк по жене. А его сестра была замужем за начальником военных учебных заведений, авиационных, Порфирием Васильевичем Вяткиным. Летному делу учился в Англии. Он частенько бывал в Гольском. Наладилось личное знакомство. Порфирий Васильевич и устроил поступление в летную школу в Москве. Отец вместе с другом Фирсовым поехал в Москву. Первый раз ехал по железной дороге. Деньги закончились, и их в Грязях высадили. Но шел поезд с казаками. Они в товарных вагонах везли с Дона на сельхозвыставку лошадей, и они подрядились ухаживать за лошадьми и доехали до Москвы. Приехали в Москву и пошли пешком, а Вяткины жили в районе стадиона Динамо. И всю дорогу спрашивали, как на трамвае доехать. А ведь понятия не имели, что это такое. Пешком дошли.

Сдавал со своим другом экзамены. Фирсов потом тоже летчиком стал. С ним случилась интересная история. У него на Дальнем Востоке мотор отвалился, и он после этого летать перестал. Зато получил значок за то, что прыгал с американским парашютом, прыгнул и спас жизнь. Тогда моторы часто отваливались.

Гавриил Николаевич тоже хотел в летную школу, и то ли чаю, то ли кофе перепил, пульс у него запрыгал, а тогда строго к этому относились. Я не могу сказать, где это было. Но это было на какой-то комиссии.

Так вот они поступили условно в Московскую, а на самом деле в Егорьевск, Московской области. Это километров восемьдесят от Москвы. В то время не хватало ни самолетов, ни инструкторов и занимались в основном теорией. В Егорьевске они пробыли месяца два-три, и их перевели в Киев. В Киеве они прожили всю зиму. Как отец рассказывал, благодать, в театр ходили, а весной 1924-го года их уже перевели в Ленинград. И потом из Ленинграда в конце 1924-го года – в Борисоглебск, и начались полеты. Буквально 1 мая 1925-го года.

Познакомился мой отец с Зоей еще при Ширме, а женились в 1924-ом году, когда он был в Ленинграде. У моего отца умерла мать в Гольском летом 1924-го года. И хозяйки, получилось, нет. Отец старший, и он женится, и моя мать стала хозяйкой по дому. А там детей было тьма, но многие поумирали от туберкулеза. Первой умерла моя бабушка, потом пошли дети. Жили плохонько.

Другая моя бабушка, мать Гавриила Николаевича, называла его просто Галя. А я его звал дядя Галя. Также и другие его называли дядей Галей. Так вот, он рассказывал о свадьбе Зои и Феди: «Сели на лошадь втроем. Я наган зарядил, разогнались посильнее, я три раза выстрелил, на этом вся свадьба закончилась».

Он охотник с детства, дядя Галя.

На свадьбе матери и отца никакого пиршества не было. Венчания тоже не было. В 1923-ем году еще никаких гонений не было. Но и торжеств, пиршеств не требовалось. Тогда отец номинально числился, что в Ленинграде учится, а на все лето его отпускали на уборку хлеба домой.

Я родился в Липецке, и мы прожили там год. Туда отец попал после летной школы. Там была эскадрилья имени Ленина. И он служил в боевой части. В начале 1929-го эскадрилья была направлена на КВЖД. Как раз с японцами и китайцами была буза. Отец не смог поехать, потому что осложнились семейные дела, в 1926-ем году умер его отец, и все свалилось на него. И вот когда стали делить детей, в нашу семью к нам попали младший брат и младшая сестра отца. Брат Алеша 1913-го года рождения и сестра Соня 1917-го года рождения. Ей было одиннадцать лет, а Алеше тринадцать. Брата Мишу отдали брату Петру Эммануиловичу. Алеша в 1935-ом году умер, а Миша в 1934-ом, все туберкулезники. А Соня недавно только умерла. То есть я родился в большой семье.

Отца оставили здесь, на КВЖД не отправили. Соне 8 лет, Алеше несколько побольше. Я родился через год.

Отец ездил в Москву к командующему, и его направили в Борисоглебск.

Меня не крестили.

Жена у Гавриила Николаевича Валентина Иосифовна, мать у нее была фельдшерицей. Они часто ездили на Волгу, там при впадении Унжи есть город, и они там частенько проживали. А так бродячая пара. Но был брат у неё. Она учительница. Они познакомились с Гавриилом Николаевичем в одном из училищ, кажется, в Лебедяни. Он там тоже учился чему-то. Или она училась, была на каком-то семинаре.

Это знакомство пересеклось с нашим. Когда я родился в Липецке, она приезжала, качала меня на руках, познакомилась с моим отцом, чтобы как-то проторить дорогу Гавриилу Николаевичу.

Она рассказчица хорошая.

Валентина Иосифовна была атеистка, ни обрядов, ничего не признавала. У меня было две тети Вали, одна тетя Валя маленькая – 1912-го года рождения (жила в Мичуринске), и тетя Валя большая – жена Гавриила Николаевича.

В Борисоглебске до летного училища был кавалерийский ремонтный полк во время империалистической войны. Там объезжали лошадей. В зависимости от того, куда эту лошадь готовили, кавалерийская, артиллерийская. Там большие мастера кавалерийские были. Лошадей привозили даже из Австралии.

Сначала жили на Садовой (в Борисоглебске), напротив собора. Там жил священник, может какие-то связи были, и поселились мы на частной квартире. Я этого дома не помню. А в большом доме было три комнаты, пять человек было, а потом мы одну комнату отдали. А в квартире тогда были и канализация и водопровод.

У нас в семье у деда (со стороны отца) была одна лошадь, корова, не знаю, была или нет. В основном у всех была лошадь. В Борисоглебске у красного дома, где мы жили, то и дело останавливались гольские, приезжали на санях. Родни гольской много было – Ерофеевичи всё. Мать отца – она Ерофеевна. Дед отца Ерошка, Ерофей Степанович. И у него было много дочерей, несколько сыновей, большая семья.

У дяди Гали сын Саша родился в Борисоглебске, а в Острогожск они перебрались, когда Саше было 6 лет. Когда родился Саша в 1930-ом году, 25 мая, мне тогда было три года. Я хорошо помню тот день, когда мои родители пошли в роддом с тетей Валей за Сашкой. А меня оставили в подъезде у соседей. Мне сказали: «Будешь сидеть на окне и смотреть». И я три часа просидел, ждал, когда принесут Сашку. Смотрю – идут. Они уехали то ли в Махровку, то ли жили в Красной Грибановке.

В 1934-м году мне пришлось побывать у них в Красной Грибановке или, по старому, в хуторе Елизаветинском. А сейчас она называется Дмитровка. В Красной Грибановке, это станция Волконская, там сортучасток.

Дядя Галя похвалялся:

– Дали настоящую кавалерийскую лошадь. С таким кавалерийским седлом!

Он за зайцами на ней скакал.

Мы с Сашей ездили туда в 1979-ом году. Там уже практически ничего не было – остатки фруктового сада. Там ведь была барская усадьба, каскадное прудовое хозяйство. Наткнулись на тех, кто яблоки собирал возами, там трехметровый бурьян, всё заросло.

Что ещё? В моем классе сорок человек (в Борисоглебске), и ни у кого родителей не тронули. А было, что начальника школы Синякова и его зама Степичева арестовывали, но потом отпустили.

Мы жили в то время в Оренбурге (с 1935-го по 1940-ой год). Отца перевели в летную школу Оренбургскую. Он там был комэском – командиром эскадрильи. Там четыре аэродрома. Он – на самом дальнем. В Оренбурге ноль промышленности. Только административные здания и военные корпуса. Кадетский корпус, юнкерское училище, разная такая штука.

Оренбург на высоком месте на берегу Урала. Там не принято говорить река Урал, а просто Урал. Высокий берег, метров пятьдесят, а то и выше. И вот с такой высоты на самом горизонте едва-едва что-то видно. Это 4-й аэродром, где мой отец работал. По железной дороге километров тридцать. А за аэродромом артиллерийско-зенитный полигон. А потом Донгуз, где сухопутные войска все свое ПВО строили.

В 1936-ом и в 1939-ом нам удалось побывать у тети Вали в Мичуринске.

В 1939-ом году отец смог поступить в академию. Он до этого два раза сдавал экзамены, но его заворачивали, он хотел на инженерный факультет, а ему говорили, что летчики нужнее. А в 1939-ом году попал под репрессию: на его самолете разбился командир отряда и к тому же парторг, ну, и подвязали отца, из партии исключили. Он написал письмо Ворошилову, его восстановили, и вот уехал в академию. А так иначе снова б не получилось. Поступил, окончил 1-ый курс штурманского факультета, а в 1940-м году академия делится пополам, и штурманский и командный уезжает в Монино. То есть сама академия становится чисто инженерной, а в Монино штурманский и командный факультеты. А мы с матерью все жили в Оренбурге.

В 1940-м приехали к отцу в Монино. Нам дали комнатенку. Тут запахло войной. Отца перевели на командный факультет, и я всю зиму с 1940-го на 1941-ый видел, чем занимается отец. Готовились к войне с немцами.

Нас из Монино эвакуировали. Поехали эшелоном, говорили – в Молотов т. е. в Пермь, но приехали, а нас не принимают, и мы через Пермь, Свердловск, Челябинск, Орск приехали опять в Оренбург.

Академию Жуковского и Монинскую, пока мы ехали, решили посадить в Оренбурге. А почему? Потому что там было достаточно зданий. Ведь Оренбургская школа была там.

Мы приехали одни из первых. Скоро начало увеличиваться количество народа. А там основная проблема: баня, в нее не попадешь. И что меня поразило: у нас в Черноземье хлеб ржаной, а мука белая для печёностей, а здесь только белый! О ржаном понятия не имеют.

Сюда хлынуло много заводов, город стал промышленным.

Отец на фронте был недолго. Попал под Ельню в Сухиничи. Шел 1941-ый год. Там вылетал на ЛАГ-3, истребителе. Ну, их там быстро добили, и они поехали на переформирование.

Приехал в Горький, а командира полка направили на переучебу, он – начальник штаба – остался за командира. Здесь он уже получил полное назначение командиром полка.

Из Горького съездил в Москву оформить назначение и поехал в Монино, так как мы эвакуировались, а часть вещей осталась. Комнаты вскрыл и забрал патефон. И 17 октября 1941-го года оказался в Москве. Это был пик драпа из Москвы. Оказался на телеграфе на улице Горького. А там телефонисты и никого больше. Пока соединяли с Оренбургом, он три часа просидел, за это время немцы разбомбили дом рядом с телеграфом. А патефон потом с ним был. Мы его купили в 1937-ом году в Оренбурге.

Сформировал полк, там две эскадрильи, а 3-ю вообще из новичков, и направили их в ПВО в Рыбинск. В это время в этой зоне сформировали дивизию ПВО, какой-то Северо-западный фронт ПВО.

Перелет полка был 5 декабря 1941-го года. Как раз началась контрнаступательная операция под Москвой.

Потом этот полк улетел под Сталинград, а отец остался заместителем командира дивизии. И пробыл он там до марта 1943-го года заместителем командира дивизии ПВО.

В марте 1943-го его направили в освобожденный Ростов. Город освободили в феврале 1943-го, когда сталинградское наступление немцев добили.

В Ростове сформировали корпус ПВО. Ему пришлось с первых шагов, когда еще в Рыбинск прибыл, и особенно в Ростове, иметь дело с радиолокацией. Радиолокаторы были английские. НКВД этим ведали и никого не подпускали.

В Ростове к отцу приезжал командующий фронтовой авиацией фронта Хрюкин и ругался, что не барражируют самолеты ПВО. Но отец провел его к локаторщикам, и тот только тогда узнал, что их видно на локаторе и просто так барражировать нет надобности.

Отец оказался в Ярославле. Мы приехали к нему в Ярославль, это где-то сентябрь-октябрь. Мне приходилось там работать в колхозе, как из школы приду, а уже 8-9 класс, и нас посылали.

На отце вся форма выгорела, ему приходилось крутиться на аэродромах. Уже орден Отечественной войны у него был. Его только в 1943-ем начали давать.

Отца направили в Мурманск. Город был сожжен. Когда я приехал, то видел в землянке эскадрильи патефон. Играет, накручивает, и летчики плясы выделывают.

Там отец был до конца войны. В 1945-ом году получил генерал-майора. Его перевели в Ленинград. В 1946-ом году к нам приезжал дядя Галя подлечить радикулит. Он жил на Арского, 8. Рассказывал, как им пришлось в Острогожске. Как бомбили, как переходил фронт с каким-то заданием. Как жили в Гнилом. Отец перебрался в Москву преподавателем Академии Генерального штаба.

Я в Острогожске первый раз был в 1948-ом году на Медведовского. Жестко они жили. Вот ружье именно мне дядя Галя дал в 1948-ом году. И я заядлым охотником стал. Кто дядю Галю к охоте подтянул – не знаю, хотя при деревнях были охотники. Но среди крестьян особо охотников не было.

В 1949-ом году мы жили в Ленинграде, и сын Гавриила Николаевича Саша поступал в институт в Ленинграде. Ему было девятнадцать лет. Одновременно появились в Ленинграде ещё двое – один из них тоже воронежский по фамилии Лебедь из Старогольского, но он кончил уже суворовское училище, из Саратова приехал; и третьим был сын Григория Романовича Ширмы Славка. Он такого же, как Борис Лебедь, возраста. Борис Лебедь поступил в политехнический институт. Сейчас он доктор наук в Ленинграде. Мы с ним по работе были сближены. Он всю жизнь занимался ферритами. По радиотехнике мы связаны. Я занимался радиолокацией, авиационной.

Во время сдачи экзаменов у Славки Ширмы открылся свищ в ноге, он заболел, ему пришлось уехать в Гродно. Он оттуда приехал. Поехал к сестре.

Ширма жил в Западной Белоруссии и появился ниоткуда. И в 1921-ом году уехал из Гольской в Польшу, жил там до 1939-го года. А в 1939-ом году, когда освободили Западную Белоруссию, появился в Москве. Он вышел на Суминых, которые тоже из Гольского.

В 1951 году мы купили машину «Победа». А в 1953 отец уволился после инфаркта. У отца была мечта крестьянина – научиться столярничать. Он на пенсии и столярничал.

Я был в Острогожске в 1953-ем году. Довольно много охотились. Дядя Галя продавал трофейный мотоцикл, ДКВ, немецкий. Я наблюдал его действия, все они какие-то позитивные. Вот задался целью и сделал. Без всяких скандалов.

В 1954-ем мы поехали на «Победе» в Крым проведать сына Валентины – у него костный туберкулез, – и проезжали Острогожск. У дяди Гали «Москвич-401», в чистом виде «Опель Кадет». Это у немцев вывезли завод.

Ездили с дядей Сашей. В Спасовке нашли фундамент от церкви. В 1977-ом году это было.

Отец умер в 1988 году.

Дяде Гале удалось поконтачить с Твардовским, и тот стал его публиковать. Попал в струю или не попал, это мало, они нашли общий язык, видимо, общие моменты в судьбе – отцы.

Дядя Галя никогда не дарил подарки: подаришь и, гляди, отделался.

Мы ходили с ним на рыбалку. Поймаешь – не поймаешь.

Зоя звала дядю Галю Гавриилом. Он её – Зоя. Отец мой его – Гавриилом. Он его – Федей. Как в детстве, так и сохранилось.

Дом вела тетя Валя. Но какое-то подчинение дяде Гале было. У дяди Гали большая практика жизни в селе, контакты с простыми людьми. Сортучасток – это контакт с людьми крестьянского склада. Слов на ветер не бросали. Совсем не похожи на городских пролетариев. Дешевых. Совсем другие.

У отца комиссары в каждой эскадрильи, и все из пролетариев. В Мурманске был Тихомиров, из рабочих, работал на фабрике, делал пленки, и он больше ничего не знает. А крестьянин был вынужден делать все, разве что колесо для телеги, а втулку всё равно сам выточит.

И командир, он как хозяин, знает, как распорядиться хозяйством. А комиссары знали политграмоту и остатки своей рабочей технологии, которую никуда не приложишь. Куда приложить знания, как делать пленку?

Поэтому комиссарами и легче управлять, у них нет своего мировоззрения. А то, что им терять нечего, их вообще делает …

Отец любил с Гавриилом разговаривать.

После ареста деда его жена жила с тетей Валей в Мичуринске. Она истинно религиозная. Она Шелудковская. Воспитание по линии Шелудковских особое – они все однотипные, хорошо воспитанные. Они из выкрестов.
http://www.pandia.ru/text/77/490/2027.php
Tags: мемуары
Subscribe

  • Просто так...

    Спионерил картинки из фейсбука.

  • Гатчинцы...

    Российские летчики на выставке в Париже 1914 год. На этом фото обозначены только: Гончаров, Руднев, Башинятов, Бродович, Борейко Д А, Кованько…

  • Просто обычный герой...

    Лётчик-охотник 4-го Сибирского авиаотряда Пётр Крисанов на фоне своего аэроплана «Ньюпор-IV». Зима 1915/1916 гг. Петр Крисанов хотел быть…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments