Степанов Борис Юрьевич (aviator_bob) wrote,
Степанов Борис Юрьевич
aviator_bob

Categories:

Шекспировский барон.

Оригинал взят у sogenteblx в Шекспировский барон.
Как известно, последнее время кипят страсти по Маннергейму. Досочка, протесты, обсуждения. Участники дискуссий приводят доводы и «доводы», а я, пожалуй, ограничусь источником.
Архив Гуверовского института войны, революции и мира, что в Стэнфордском университете, представляет собой сокровищницу старой русской истории. Хорошо, что всё там оно хранится, кстати, пусть и труднодоступно. Одна из принятых на хранение жемчужин — преобъёмные (несколько тысяч листов) мемуары генерал-майора Николая Всеволодовича Шинкаренко, героя Первой мировой и Гражданской войн. В жизни Шинкаренко было две гражданских, он успел повоевать ещё и против «красных» в 30-е годы в Испании. Во Второй мировой, в отличие от многих его соратников, вступивших в 250-ю пехотную дивизию вермахта, не участвовал, ибо как верующий человек не мог согласиться с гитлеровщиной.
О Маннергейме он пишет дважды, и называет его в числе людей, которые мощно на него повлияли. На мой взгляд, это мнение лично знавшего Маннергейма человека любопытно. Оно не единственное, были и другие мнения и оценки русскими военными эмигрантами фигуры их бывшего сослуживца, но это, на мой взгляд, характерно.
Публикуется впервые.

Н. В. Шинкаренко о бароне Маннергейме.

Как и кто угодно, людей я в своей жизни видел разных, и многие мне нравились сильно. […] Но впечатление глубокое, когда хочется перенять что-нибудь, произвели очень и очень сосчитанные. Раддац, Врангель, Маннергейм и отчасти маршал Петен.
Имена нерусские. И, кроме Врангеля, уже из дедов обрусевшего, и кровь совсем не русская.
Странно это или не странно — не мне определять.
Так, в моём очень собственном восприятии, Маннергейму — одно из самых первых мест.
Каков был Маннергейм? Для меня — средневековый барон из шекспировских хроник. Понимаю, что с переменами некими, нашего века. Но всё-таки из Шекспира. По-русски говорил отнюдь не плохо. Но — слишком правильно. Со всею грамматикой и с чрезмерно отчётливо-ясным произношением. Не нашим, но тем, что бывает у старательно к русскому языку относящихся людей германской крови.
Значит, не говорил хорошо. Что, впрочем, и весьма естественно.
На вид? Красивый? Слово «красота» для мужчин понятие условное и лживое. Не в том дело, чтобы на Александра Македонского лицом походить. Другое есть. Вот и у Маннергейма, и у Врангеля такая не трактирная, а феодально-господская мужественность. Не грубая.
Маннергейм всегда нравился женщинам. По тому инстинкту, который говорит: знаешь, что вот он тебя защитит, так не бойся ничего. И Маннергейм, и Врангель.
Одет — лучше всех. Каждая складочка легла так, что лучше не сделаешь. И не от портных там всяких, а от самого Маннергейма. Без всякой отчётливости в соблюдениях формы одежды, а наоборот, со всеми отступлениями должными.
Вот верхом надо ездить в сапогах. А когда осенью пятнадцатого года у нас стрелковый дивизион формировался, которым потом и я командовал, так Маннергейм, стрелками интересовавшийся, взял да и стал к нам верхом приезжать не в сапогах, а в обмотках защитных, чудесно положенных.
И я с него собезьянничал. И тоже старался, чтобы мои обмотки так, как у Маннергейма легли.
И у него шашка была к седлу, у задней луки, в пазу кожаном уделана.
У него одного.

По полю ходил лишь со стеком в руках и без шашки мешающей. И я свою шашку тоже к седлу откомандировал. Подражание и обезьянничание…
Так я обезьянничал не с многих. Вот только у Врангеля ещё перенял манеру его кубанку на бок, с открытым лбом, закидывать. Не многим подражал. А Маннергейму — да.
Подражание же есть высшая форма восхищения.
И была у Маннергейма улыбка, мужская, очаровательная. Когда этого он сам хотел. И для тех, кому он хотел. Имел свои водки северные и умел улыбнуться тому, кому стаканчик этой водки шведской предлагал.
Под разрывами стоял, как Богалдин. Уверен, что никогда ни одной пуле свистящей не поклонился. Храбрый.
И — хотя храбрый, и хотя в своих делах решить умевший — по части военной с нуждой в советах и с инстинктивной потребностью в советниках, признанно специализированных. В генерал-штабных. Имел нужду.
Значит, мог бы быть главнокомандующим, но не полководцем.
И когда вот в Румынии, в зиму на семнадцатый год, почему-то приключилось так, что некоторое время у нас в дивизии ни одного офицера генерального штаба не было, так Маннергейм добыл себе даже и румынского генштабиста. Тут уже вместо Войны Алой и Белой Розы двадцатый век начинается…
Но в глубине-то своей, скорее, Розы со шлемом в забрале кирасном.
Жизнь? Швед финляндский.
[…]
Революция…
На чём кончается наше совместное время. Дальше же, уже без аксельбантов свитских, недолгое время конный корпус. Развал Российской армии. Одесса. И — в Финляндию. В товарном вагоне — мне сам Маннергейм рассказывал — со своими лошадьми. По дороге комитеты не тронули. Финляндия. Канун войны гражданской против красных. Не специально «против русских», но и против своих собственных финнов, которых было достаточно и самого краснейшего цвета. Некрасные в Гельсингфорсе пробовали к себе Маннергейма заполучить. Но — опять он сам мне рассказывал — гельсингфорской публике он «До свидания» сказал и уехал на крайний мужицкий север.
Там и собрал своё «белое» финляндское войско. Война. Наступление на юг. Бои серьёзные и победные. Помню, я спросил Маннергейма, много ли народа ему пришлось расстрелять. Отвечал без улыбки, но и без сожаления, в том смысле, что да.
Германские войска тоже высадились в Финляндии. В разговоре со мной Маннергейм напирал на то, что настоящая-то военная победа всё-таки была одержана им со своими, а германцы пришли уже на почти готовое. Хотя германцы даже и потом, после всего, выказывали Маннергейму полнейшее и должное уважение — я сам это видел — он, Маннергейм, сторонником германцев никогда не был. В этом отношении российская линия верности Антанте.
[…]
Конец его жизни нас, русских, и даже бывших, вот таких, как я, офицеров 12-й дивизии кавалерийской, уже прямым образом не касается; и читать о последних его годах лучше на другом языке, а не на русском. Всё, что после 1917–1920 года произошло с любым из нас, русских, и имело место в судьбе Маннергейма ярко контрастно. Но в этом контрасте Маннергейм всегда показывал себя в полной мере сердечным и благородным человеком. Тоже средневековое. С теми, о ком он хранил воспоминания, он был хорош и помогал. […] Мне лично он помог два раза деньгами. Дал мне свою отличнейшую аттестацию на французском языке. И был со мной при встречах в Баварии и в Париже добрым старшим другом. […] Графиня Шувалова жила в Афинах, нуждаясь. Так Маннергейм — опять он сам мне говорил — посылал ей постоянную помощь. Делают это далеко не все.
[…]
И во всём это очаровании для меня, русского, есть лишь один разъедающий пункт. Большого веса.
Это Россия.
По, правда, редкой моей переписке с Маннергеймом во время последней мировой войны я ощутил, что Маннергейм стал достаточно — чтобы не сказать в полной мере — антирусским.
И не антисоветским, но именно антирусским.
Вспоминал о всех пресловутых притеснениях державы Российской. Не в резкой форме и на русском языке, хотя я-то писал ему уже по-французски. Но вспоминал.
И тут я считаю обязанным себя сказать нижеследующее.
«Финляндец» — это, по маннергеймовскому времени, выражение условное. Был он шведом из Финляндии. Шведом из шведского дворянства. Это дворянство всё то время, что находилось под скипетром императоров Всероссийских, каковые были и «Великими Князьями Финляндскими», охотно и по своей собственной воле служили в императорской Российской армии и флоте.
Из имён всем известных Гриппенберга, графов Армфельдтов и Авелана. Не в собственной финляндской маленькой армии, упразднённой лишь в 1898 году, а в Российской.
Так же и по своему желанью сделал и Маннергейм. На Араповой — русской, а не шведке, либо финке — женился по своему желанью, а не по приказу. На Японскую войну поехал, потому что сам того захотел. В свиту никого не тащили насильно, а носить вензеля казалось приятным. Командиры гвардейских полков обычно зачислялись в свиту, значит, ничего особенного, но, надо думать, Маннергейм приложил все возможные для него светские старанья, чтобы как-нибудь не опоздали с обычным.
А в 12-й дивизии, где я его видел, он стоял во всех боях во весь рост.
За Россию.
Его жизнь была в достаточной степени внутренне связана с нашей Россией; и, смею думать, был он, даже и после паденья империи, до самого возвращения своего в Финляндию, подлинным русским патриотом.
Потом же стал антирусским.
Причин не ищу. Хотя инстинктом внутренним их угадываю. Шекспировские бароны тоже переходили от одной розы к другой. В особенности, когда им это казалось выгодным. А в XX веке это делается легче, чем в веке XV.
Всё, что сказано, сказано.
После же всего сказанного, ещё и ещё раз моё всегдашнее восхищение перед бароном Маннергеймом, человеком и другом, начальником старшего, чем я, возраста.
И умер он финляндским «маршалом», но я помню и не забуду, что был он русский генерал.
Что побольше.

Subscribe

  • Самый главный день...

    Сегодня принято по случаю наступления "тяпницы" публиковать котиков и женские попки. Ну, что же, пускай будут попки, но самолётиков! О…

  • "Щенячьи игры"...

    По случаю пятницы стибрил в "мордор-книге" незаконченную картинку Яна Гарстки (Ian Garstka) об эпизоде боя пилотов 46-й эскадрильи, в котором…

  • Вюртембержцы...

    This is a photo of Jasta 28 Albatros D.V and D.III machines at Varsenare (Varssenaere)airfield. From left to right we have Leutnant Waldemar…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment